- Мама моя вышла замуж, когда ей исполнилось всего 17 лет. И в страшном голодном 1942 году у них с отцом уже было 10 детей! Причем самый маленький, Лева, родился именно в этом году.

К тому времени отец сильно болел и сидел дома с распухшими ногами. Но его пришли забирать на войну. Папа никак не мог натянуть обувь, наконец, приладил какие-то галоши, и его чуть не волоком унесли. Конечно, он сразу сгинул, но мы ничего не знаем – как, где…

Мне было 10 лет, и помню я только смерть вокруг. Первыми от голода слегли братья, они вообще не поднимались. Ходили и работали я, мама и старшая сестра Эльвира, которая, как военнообязанная, и в солдатской прачечной работала, и вывозила вместе с другими из домов покойников. Одному из братьев исполнилось 18 лет, его призвали на службу и забрали на пункт «Осиновая роща».

Добыв где-то кусочек хлеба величиной с мизинец, мама понесла ему, следом пошла я. А брат уже умер, да так и лежал с хлебом во рту. Наш дядя, у которого вымерла от голода вся семья, помог сделать гроб, обычно-то людей просто сваливали и присыпали снегом.

Потом нас отправили в эвакуацию. На телеге лежали братья, а я шла сама и тащила мешок. Когда нас переправили по Дороге жизни, мы должны были ждать поезда в церкви. Кто-то крикнул, что церковь горит, началась жуткая давка. В ней разметали наш мешок с документами и фотографиями, и очень сильно досталось одному из братьев, его сильно придавили. Вот он-то вместе с полугодовалым малышом и умер прямо в поезде по дороге в Сибирь. Мы их завернули в одну простынь…

На остановках нас кормили супом из рыбы, перемолотой с костями. Благодаря этому мы и продержались. Потом жили в Красноярском крае, где мы навидались человеческих бед. Сибиряки встречали нас с большим любопытством: что за народ такой – финны? Говорят, думали даже, что с рогами! А мы, жители Ленинградской области, приехали в том, в чем привыкли ходить, и еще потом долго обменивали на продукты то туфельки на каблучках, то кофточку. В общем, наша модная одежда и цивилизованный вид были для них настоящим шоком.

Мама работала, где только могла – и в пекарне, и в свинарнике, по ночам сторожила столовую и чистила картошку. Я ей помогала. Начистим, бывало, целые котлы этой картошки, закроем их деревянными крышками, и спим прямо на них. Эльвира работала на сплаве. У нее от цинги все зубы повыпадали.

Когда объявили: «Победа!» – ох, и ликовал народ! Помню, как мама «русского» плясала вприсядку! А потом начались годы переездов, вербовок, умер еще один брат. Мы даже какое-то время смогли пожить в своем родном доме в деревне Юкка. Нас, конечно, выгнали. Но все-таки вся моя родня, в том числе и мама, вернулись в Ленинград. Только я, завербовавшись в зверосовхоз около Сортавалы, вышла замуж и осталась жить в Карелии.

С блокадных времен у нас с сестрой до сих пор сохранилась особая любовь к хлебу – она его все время носит в кармане, а я, пока не съем кусочек хлеба на ночь, не усну.

 

Наверх