Евдокия Григорьевна Григорьева родилась 29 декабря 1922 года на Смоленщине, в деревне Брыковка. Маму звали Аксинья Григорьевна, отца – Григорий Николаевич, да еще фамилия – Григорьевы. Вот такая «григорьевская» семья! У Евдокии было еще три сестры и один братишка. Отец умер рано. Образование Евдокии исчисляется четырьмя классами. В 1937 году девушку выпросила к себе в няньки двоюродная сестра и увезла ее в Ленинград, прописала в своей квартире. Муж сестры ушел в армию, а той тяжело было справляться одной с детишками.

Вот почему 22 июня 1941 года застало девятнадцатилетнюю Евдокию в Ленинграде. О судьбе своих родных, оставленных дома, она узнала позже: они, пройдя через леса, добрались до Белоруссии, а Брыковку в самом начале войны сожгли немцы.

Сейчас Евдокии Григорьевне, которая живет в Питкяранте, 88 лет. Она – центр маленькой вселенной, состоящей из взрослых дочерей, внуков и правнуков.

События тех тяжелых лет она вспоминает быстро и рассказывает о них, как и большинство бывших блокадников, с сухими глазами. Но, погружаясь в воспоминания все глубже, напрягается, как пружина…

- С началом блокады в Ленинграде стали эвакуировать людей. Но эвакуировали только тех, у кого были дети. Поэтому сестра с детьми уехала, а я осталась в городе и устроилась работать на кондитерскую фабрику. Сырья для продукции уже не было, и мы занимались заготовкой еловой хвои: ощипывали ее с веток, делали отвар и развозили по магазинам и столовым. В блокаду у людей от голода быстро развивалась цинга, и отвар из хвои был единственным средством от этой страшной болезни. А потом, когда на фабрике работы совсем не стало, нас с девчонками стали посылать на оборонные работы, то на неделю, то на месяц.

Конец 1941 - начало 1942 года – самое тяжелое время, голод был ужасный. И мы, девчонки, стали просить командира воинской части, куда мы ездили копать окопы, чтобы он разрешил нам там остаться и работать постоянно. Что же на фабрике сидеть-то, сложа руки и умирая с голоду? И он велел нам писать заявления и принимать присягу. Это для нас было спасением – ведь в части кормили трижды в день и давали паек второй категории. Так мы сделались вольнонаемными при воинской части в Зеленогорске, тогда этот курортный городок еще назвался Териоки.

Работали мы при аэродроме. Немец бомбит, а мы потом ходим и все восстанавливаем, убираем. Жили в очень тяжелых условиях. Спать приходилось на трехъярусных нарах, не снимая рабочей одежды.

Чтобы съездить в Ленинград, надо было брать увольнительные. Вот мы и брали их, и ездили навестить свои квартиры, выспаться, поменять одежду. Ездили всегда вместе – впятером или вшестером. И ночевали по очереди у каждой из девочек тоже вместе. Военные не могли понять: зачем мы так рискуем, ведь бомбежки не прекращались? Но в город очень тянуло, хотелось побыть дома…

Вот так однажды я приехала, а квартира опечатана! Я – в жилконтору. Как так, зачем опечатали, я же тут прописана, работаю в воинской части? А начальница с таким подозрением мне и говорит, что это еще надо доказать, что вокруг полно дезертиров, может, и я одна из них! Пришлось возвращаться к командиру нашей части. Он меня успокоил и выдал мне документ, подтверждающий, что я вольнонаемная служащая. Только тогда меня пустили в квартиру.

Ни один фильм, в которых показывают страшные кадры блокадного Ленинграда, не отражает и доли того ужаса, что видели мы своими глазами. Дом, в котором я жила, находился на улице Марата. Напротив, на Звенигородской, были помещения, где держали лошадей для бегов. И до кондитерской фабрики, где я работала в начале войны, надо было пройти длинную улицу вдоль конюшен. В блокаду туда стаскивали умерших. Когда помещения уже были набиты битком, покойников стали вываливать прямо на улице. Сначала мы обходили кругом, но это было слишком долго. Поэтому, быстро привыкнув, как все блокадники, и к бомбежкам, и к виду смерти, мы шли на работу прямо по окоченевшим трупам, которыми была вымощена наша улица…

День Победы я особо не помню… 9 мая 1945 года нашу воинскую часть построили, торжественно поздравили и мне вручили медаль «За оборону Ленинграда». На целую часть, состоявшую из 70 человек, таких медалек всего две выдали. А позже я получила и вторую медаль – «За трудовую доблесть».

Запомнился новогодний праздник – первый послевоенный. Елка, наряженная тряпочными лоскутками…

В 1946 году я вышла замуж за одного белоостровского финна. Его звали Эйно Федорович Иоки, и познакомились мы на работе, на лесопильном заводе. Так как финнов стали приравнивать к врагам народа, он взял мою фамилию. В 1947 году у нас родилась первая дочка. Жить в разрухе было очень тяжело, мне казалось, что Ленинград никогда не смогут восстановить из руин. Мне очень хотелось жить поближе к нему, в пригороде, однако муж решил уехать туда, где можно зарабатывать. Так мы очутились в Эстонии. Но вскоре и там начались гонения – уже на русских. И через год мы завербовались в Карелию. Так, начиная с Чупы, всю и объехали. Муж был строителем, закончил техникум. Через каждые три года его посылали на новое место. В Карелии в 1951 году у нас родилась вторая дочь. В Питкяранте мы прожили долго. Я много лет работала в ателье закройщицей мужской одежды, оттуда и на пенсию ушла. Мужа и многих моих родных давно нет в живых. Но у меня есть трое внуков и трое правнуков. И с теми из них, кто живет в Питкяранте, я вижусь каждый день.

 

Наверх