Жили мы под Ленинградом, на станции Ина, что находится возле городка Териоки, ныне Зеленогорска. Там нас и застала война. Отец мой, Гавриил Петрович Харитонов, служил тогда шофером. 22 июня он повез призывников в Ораниенбаум, да так оттуда и ушел на войну. А нас с матерью Дарьей Осиповной Козловой и моей младшей сестрой Ниной в конце июля должны были эвакуировать.

Добираясь до нужной станции, доехали мы с несколькими семьями до моста на Черной речке. А там какие-то люди в военной форме и на мотоциклах. Мы их заметили издалека и заподозрили, что это немцы. Мы бросили машину и обходными путями добрались до Териоки. А оттуда нас успели последним эшелоном отправить в Парголово. С этого пункта разъезжались уже кто куда.

У нас родня жила в Ленинграде, и мама решила пережить войну там. Кто ж знал, что ожидало этот город в ближайшем будущем…

Страшное зарево

Поселились мы у тетки на Большой Охте, на ул. Конторской. Голода тогда еще не было, но продукты давали только по карточкам.

В сентябре и октябре хлеба давали по 400 граммов. Школы уже переоборудовали под госпитали, поэтому мы не учились. Бегали с ребятами на Ржевку, выкапывали картошку с совхозных полей. В лесок неподалеку с сестрой ходили: то ягоды попадутся, то грибы.

Бомбежки были чуть не каждые полчаса, но Большую Охту бомбили не часто. Зато судостроительный Петрозавод, что от нас неподалеку располагался, бомбили постоянно. По ночам мы каждый раз зарево над ним видели.

А однажды все-таки и меня зацепило. Доехали с теткой до Нарвских ворот, я начал выходить из трамвая и что-то взорвалось. Тетка как сидела в середине трамвая, так и осталась сидеть, оглушенная. А передней части трамвая как не бывало.

Меня спрашивают: «Ты как, в порядке?» «Вроде да, - говорю, - нигде не больно». Вернулся домой, а мне все хуже и хуже. Голова раскалывается, наизнанку выворачивает. Отвезли меня в больницу, там лечили от желудка, а оказалось – контузия.

Тугая петля голода

К декабрю 41-го голод стал затягивать петлю. Нормы выдачи продовольствия снизили до минимума, хлеба давали уже по 125 граммов. Ели все, что могли прожевать. Жмых ели, столярный клей вываривали. А потом и совсем ничего не стало. Люди совсем ослабли. И я уже не бегал, как прежде. Тихо шаркал в поисках топлива. Нам повезло, потому что мы жили в деревянном доме с печным отоплением. Пока не было снега, дергал мох, а потом где доску найдешь, где дом деревянный взорвут – обломков наберешь…

Стояли сильные морозы, от снега город не убирали. Было очень трудно пробираться по заснеженным и обледеневшим улицам. Но ведь нужно было что-то приносить сестре и матери, в том числе и воду. За водой мы спускались к реке, где дружинники пробивали узкие проруби, чтобы никто не провалился. Я брал из дома поварешку на длинной ручке, чтоб легче черпать было. Начерпаешь два пятилитровых бидончика, а назад с ними по обледеневшему спуску забраться не можешь. Иногда назад скатывался. Тогда взрослые помогали – ставили наверх бидоны, а потом и меня. За то, что я приносил соседке воду, она порой давала кусочек хлеба.

Площадь умерших

Самыми страшными были эти зимние месяцы. На улицах появились трупы. Идет человек впереди, раз – и упал замертво. Те, кто еще живой, передвигались, как во сне. И не обращали внимания на трупы – сознание притуплялось.

В конце февраля - начале марта стали увеличивать норму продовольствия. Даже иногда чуть-чуть мяса или тушенки по карточкам давали. Но многие не могли уже есть и усваивать нормальную пищу. Кто-то травился продуктами, от которых отвык организм. А мать к тому времени так ослабела от дистрофии, что уже не поднималась и кушать не могла. Пролежав несколько дней, 19 марта 1942 года она умерла.

Тетка зашила ее в мешок, где-то нашла лист фанеры, и потащили мы ее на Георгиевское кладбище. Там была площадь, на которой все оставляли умерших. Долбить землю сил ни у кого не было, и люди просто складывали покойников на улице. Если не было мешков, только головы наволочками или другой тканью закрывали. А кого и так просто, в чем смерть застала …

По Дороге жизни – в жизнь

Меня и сестру тетка отвела по разным детским домам. 31 марта детей и воспитателей нашего детдома повезли из Ленинграда по Дороге жизни до Борисовой Гривы, что на Ладожском озере. Потом погрузили в товарный поезд, отправили дальше.

Попали мы ночью под бомбежку во время стоянки, слышал взрывы, но, к счастью, нас не задело. Так добрались до станции Нерехта в Костромской области. Пока тащились, пропуская большие эшелоны, на станциях подходили солдаты, дружинники с термосами и подкармливали нас. Переждав месяц карантина в Нерехте, мы очутились в барской усадьбе на разъезде Неверово. Там жили до 1945 года и даже в школе учились.

Как только кончилась война, за мной приехал отец. Сам он сибиряк, из Канска. Так как я помнил адреса дальних родственников, то, очутившись в детском доме, написал им. От них отец и узнал, где меня искать. А вот сестренку я больше не видел, скорее всего, она не выжила.

Послевоенный юнга

В Карелию мы попали в 1946 году. Отец, который прошел всю войну в тяжелой артиллерии, был членом компартии. И его направили в Сортавалу работать судомехаником на Валаамский рыбпромкомбинат. Получив рыболовецкие суда в Ленинграде, отец участвовал в восстановлении хозяйства. Тут и начались мои университеты – стал я юнгой, учеником моториста. За рыбой мы ходили по всей Ладоге. Жили в корпусах на Валааме, вместе с теми, кто проходил проверку, побывав в фашистском плену.

Очень хотелось мне выучиться в школе юнг на моториста. Я даже медкомиссию прошел и отправился в Ленинград. Но, немного не добравшись на буксире до Ораниенбаума, нарвались мы на плавучую мину. С неделю я провалялся в госпитале, совершенно оглохший. И повторно комиссию я уже не прошел, пришлось вернуться назад. Так и ходил на судах: с Валаама мы возили рыбу, яблоки из монастырских садов, а обратно на остров – муку и другие продукты. Когда рыбпромкомбинат расформировали, все его работники оказались на распутье – Приозерск, Ляскеля или Питкяранта. Отцу предложили работу в Питкяранте, и в 1947 году мы приехали сюда.

Пристань мира и любви

Уже в мирное время побросали Владимира Гаврииловича шторма по Ладоге. А свою пристань нашел он в домике в Юляристиоя вместе с женой, которую привез из Архангельской области: пока служил в армии, встретил там свою Любовь. Любовь Петровну. До 1976 года был капитаном заводского буксирного судна, а когда перестал завод сплавлять лес, перешел в транспортный цех. В 1991 году завод купил рыболовецкий катер. Уже перед самым уходом на пенсию успел прикипевший к волнам и палубе моряк отходить на катере две навигации. Но надорванное в далекое блокадное время сердце дало понять – пора на отдых.

Давно выросли у Владимира Гаврииловича дети – сын и дочь. Теперь растут и получают профессии двое внуков и две внучки. Не прошли, видно, даром рассказы деда, который с тельняшкой не расстается: поступил младший внук в Речное училище в Петрозаводске. Станет ли он морским волком, полюбит ли море, как дед?

- Вот попадет в свой первый шторм, тогда и узнаем, - говорит Владимир Гавриилович, - может, захватит его борьба, буря.

А боль от собственных перенесенных бурь прячет он глубоко в сердце. Даже наградами хвалиться не стал, среди которых, конечно, есть и Памятный знак жителя блокадного Ленинграда.

 

Наверх