­ Я родилась в семье ингерманландцев в 1931 году. Жили мы в поселке Ропша Ленинградской области. Папа был кузнецом, мама воспитывала меня и занималась домашним хозяйством. У папы руки золотые были, он в доме все сам делал. Счастливая, крепкая семья была. Была, пока в 1938 году папу не репрессировали.

Навсегда запомнился мне тот июньский день. Мы были на свадьбе у знакомых, я сидела у папы на коленях. Его кто­то позвал, он вышел, и больше я отца никогда не видела. Только в 2015 году удалось выяснить, что папа был расстрелян под Ленинградом в октябре того же 1938 года. А было ему тогда 45 лет. Папу посчитали шпионом, но потом посмертно реабилитировали. Ничего не поделаешь, такова судьба.

Остались мы с мамой вдвоем. В 1941 году началась война. Мои бабушка и тетя по маминой линии жили в Ленинграде. Пока у нас на огороде еще были овощи, мы возили их родственникам. Однажды мы приехали в Ленинград, а выехать уже не смогли: немцы подходили к городу.

У нас была возможность улететь из пока еще не осажденного города на самолете, но бабушка и тетя сказали: «Оставайтесь. Горе одно, вместе переживать будем». Так мы и остались в их коммунальной квартире на набережной канала Грибоедова. Все тогда надеялись, что война будет короткой.

Кроме бабушки, с тетей жили муж и четверо детей – вместе с нами девять человек. Первое время, когда ввели карточную систему, питались вместе. Мы с сестрой Светой ходили за хлебом. Длинная очередь, все стоят закутанные, молчат, никто не разговаривает. Однажды возвращались с хлебом домой, и уже возле парадного у нас его чуть не отобрали. Спасло только то, что сумка была обмотана вокруг руки, злоумышленники не смогли выдернуть.

Как­то у Светы украли продуктовые карточки на всю семью. Благо, это случилось в последние дни декабря, в январе выдали новые.

Помню, как я ходила с каким­то жутко неудобным кувшином искать воду. С водой в блокадном Ленинграде были большие проблемы, система водоснабжения не работала.

С каждым днем становилось все труднее и труднее. Тетя сказала, чтобы мы с мамой питались отдельно. А что там делить­то было? В декабре умер дядя. Было очень холодно, морозы доходили до -400С. Наверное, сама природа помогала в ту зиму ленинградцам: благодаря тем же морозам Ладога замерзла, и через нее была проложена «Дорога жизни».

Район, где мы жили, не промышленный, наверное, поэтому нас почти не бомбили. Сгорело лишь здание Мариинского театра и школы. Стекол в квартирах, конечно, не было, забивали дыры фанерой. Думаю, во время блокады меня спасло то, что я все время двигалась и с детства мало болела.

Жители осадного города грелись, чем могли. Практически во всех квартирах стояли самодельные печки­буржуйки, трубы которых выводили в форточку. Но это не спасало от копоти, оседавшей всюду. Топили печки мебелью. У тети был большой дубовый обеденный стол, его ломали, топили печку.

Мой старший двоюродный брат – очень худенький – постоянно мерз. И все время сидел, протянув руки к печке. Так и умер возле печки – молча, не издав ни звука. Почти сразу за ним умер младший брат, потом бабушка.

Вскоре после этого моя мама опрокинула себе на ноги кипяток, слегла и больше уже не поднялась, а 18 февраля ее не стало. В то время людей не хоронили, а зашивали в белую простыню и потом вместе со многими другими свозили на кладбище.

Помню, тетя сказала: «Иди, попрощайся с мамой». Я подошла и… не смогла проронить не слезинки. Тогда вообще мало говорили, почти не плакали, ничего не просили и ни на что не надеялись. Я вспоминаю блокаду и удивляюсь: дети как будто сразу стали взрослыми, никто не ныл, не жаловался, хотя самой младшей моей сестре было в то время всего 4 года.

После маминой смерти тетя отдала меня в детский дом. 10 июня 1942 года нас эвакуировали в Ярославскую область. В пути детей подкармливали, но есть все равно хотелось постоянно, и на каждой остановке мы ходили, искали траву, корешки. Современным детям, к счастью, уже не понять, как это – растягивать малюсенький кусочек хлеба на целый день. Столько времени прошло, а я до сих пор боюсь остаться без хлеба на ночь. Хлеб, крупы – все должно быть в доме с запасом.

В эвакуации я окончила 7 классов. Случилось это благодаря директору детского дома. В 1945 году ребят из детдома отправили обратно в Ленинград. А я отказалась возвращаться. У меня там не было ни дома, ни семьи.

Я не думала тогда, как буду жить дальше, но, как оказалось, директор детского дома позаботилась обо мне. В 1946 году по ее приглашению я приехала в Ленинград, где поступила в педагогическое училище. Оглядываясь назад, честно скажу: я благодарна тете за то, что она отдала меня в детдом. Я получила образование, и дальнейшая моя судьба сложилась хорошо.

Тетя с сестрами эвакуировались в Башкирию в 1943 году. Света вспоминала, как беженцев везли на лошадях на обозе, а детям велели бегать по домам, узнавать, примут ли их хозяева. А она заходила в дом и спрашивала: арбузы есть? Ей казалось, что они приехали на юг, и здесь обязательно должны быть арбузы.

Наконец, одна местная жительница согласилась принять тетину семью. За время эвакуации все окрепли, потом семья вернулась в свою квартиру в Ленинграде. Но жили в послевоенные годы очень трудно. Поэтому я не знаю, как сложилась бы моя судьба, останься я вместе с ними.

В 1950 году я окончила училище, попала по распределению в Питкярантский район, в маленькую школу деревни Варпасельга. Была раньше такая деревня в 3 километрах от Ряймяля. Там я проработала учителем младших классов 5 лет. В войну было не до учебы, наверстывали упущенное после, и ребята очень старались учиться, хотя между нами была совсем маленькая разница в возрасте. В Варпасельге я вышла замуж, там же родилась старшая дочка. Постепенно деревня стала пустеть, и меня перевели в Ряймяля, где родились средняя дочь и сын.

Теперь дети выросли, у меня трое внуков, четверо правнуков. Рассказывала ли я им о пережитом в детстве? Конечно, и до сих пор правнуки звонят, просят рассказать о блокаде, особенно когда в школе задают писать сочинение.

А с тетей мы всегда поддерживали отношения, часто с семьей ездили к ней в гости.

 

Наверх