Валентина Александровна Ипполитова, в девичестве Абрамова, родилась в великом городе на Неве в 1933 году, в совсем молодой семье Александра и Евдокии Абрамовых. Простая рабочая семья. Двадцатилетний отец работал слесарем на фабрике им. Желябова, а мама была диспетчером на 47-м самолетостроительном заводе. Жили, любили друг друга и свою дочь, честно трудились – все, как в тысячах других ленинградских семей. Вале было восемь, когда в марте 1941 года родилась ее сестренка – Людмила, Лелечка. В день, когда малышке исполнилось 3 месяца и 12 дней, грянула Великая Отечественная война.

- Я снова и снова вижу во сне наш дом: пятиэтажный, старинной постройки, он стоял возле Обводного канала. Вот мы с соседскими детьми идем за семечками на Смоленскую улицу. Такой ясный-ясный день! И вдруг на небо наползает плотная железная крыша, которая прячет от нас солнце. Со страшным ревом и грохотом она нависает над городом. Задрав головы, мы видим самолеты, много самолетов – они летят крыло к крылу и сбрасывают на Ленинград бомбы. Люди в ужасе кричат, панически мечутся, не зная, что делать. Взрослые испугались больше, чем мы, дети, которые не могли осознать, что происходит… Это был первый налет.

Второй день войны – уходит папа. Собрался, попрощался и вышел, оставив маму стоять у окна. Она не плакала – папа не разрешил.

Двадцатисемилетний Александр Степанович Абрамов командовал зенитной батареей, что стояла возле Луги, на станции Горелово.

Мои родители были так молоды и так тосковали друг по другу, что мама, взяв меня и сестричку, добиралась до Луги, чтобы увидеться с папой. Чтобы дойти до их части, скрытой в лесу, надо было пересечь огромное поле. Мы уже идем по нему, а с другой стороны папа – к нам навстречу. И тут – немецкий самолет. Он пикировал на маму, бегущую с нами, и снова взмывал, пикировал и взмывал. Так и гнал нас по нескончаемому полю, а бомбы почему-то все не попадали. Папа бросился к зениткам. А я бежала за мамой и умоляла ее поднять платье. Я знала, что под красивым маминым платьем – она была модницей и нарядилась для папы – была надета черная комбинация. И мне казалось, если мама останется в черной комбинации, мы станем невидимыми для бомбардировщика. Не знаю, как, но мы добежали.

Первая военная осень. Женщин отправляют работать на заводы, детей целыми детскими садами эвакуируют – кого куда. Имея на руках грудного ребенка, мама могла бы тоже уехать, но она пошла работать на свой завод. А с нами осталась бабушка – Ольга Петровна, мамина мама. Она-то и решила вывезти нас в Порхов, к родне. Приехали, а там срочно все жители покидают свои дома, закапывают в лесу имущества и бегут в сторону Старой Руссы – немцы рядом. Мы тоже закопали вещи, что везли с собой, и забились в один из бортовых товарняков. У бабушки на груди привязана моя сестренка. Только состав тронется – налет, все разбегаются. Только тронется – снова налет! Так мы возвращались обратно в Ленинград – на запад дороги не было.

Всех рабочих с маминого завода эвакуировали в Чкалов, а она осталась. В нашей коммунальной квартире, где до войны соседствовали три семьи, остались только мы. Сентябрь 41-го*. Еще дают нормальные порции хлеба, из детской консультации мама приносит рожки с питательной смесью для маленькой, что-то и оттуда, где работает, принесет. Женщины уходили в поисках пропитания далеко на поля, где была срублена капуста, и собирали там оставшиеся листья. Это была очень вкусная еда – «жареный» на воде капустный лист. Кое-что можно было выменять на продукты на рынках. А так как по карточкам давали и пол-литра водки, мама обменивала водку у солдат на специальный корм для лошадей. Такая толстая спрессованная из жмыха лепешка – дурында. Ее можно было разгрызть, и голод отступал. Но в ноябре он обрушился на нас со всей беспощадностью…

125 грамм хлеба – и ничего. Не было даже питьевой воды. Когда по телевизору показывают кадры, как люди ходят к Неве, то мало кто из зрителей понимает, что это могли сделать далеко не все. Мы, например, жили очень далеко от Невы. Поэтому иногда приносили вонючую воду из Обводного канала, куда сливаются все нечистоты. Или бабушка растапливала снег. Бабушка запретила маме кормить грудью сестру – она боялась, что истощенная мама умрет. А мама, хоть и могла где-то что-то скушать одна, не дойдя до дома, никогда этого не делала. Приносила крохотные порции продуктов и все делила строго поровну. Пожевав свои хлебные граммы, бабушка заворачивала их в тряпицу и давала пососать малышке. Та уже и пищать не могла…

Однажды в наш дом все же влетела фугаска. Прошила все этажи, сделала брешь в нашей квартире (квартира была угловая) и упала вниз. Когда я сидела одна с сестренкой, и снова был налеты, через разрушенную стену сверкали взрывы. Чтобы не видеть этого ужаса, я накрывала нас с головой одеялом. Так, держа Лелечку на руках, и сидела в квартире с пробитым углом. В это же время из молококомбината выбегала мама. Она закрывала голову сеткой со щепой и смотрела туда, где были мы. И каждый миг ждала – попадут, не попадут.

Это невероятно, но люди и тогда, во время страшных испытаний, не теряли доброты! Находился кто-то, кто предлагал свою помощь и продлевал нам жизнь. Однажды к эвакуировавшейся соседской семье пришел солдат с посылкой продуктов. Узнав, что те люди уехали, а здесь живут несколько ходячих женских и детских скелетов, солдат добился разрешения, чтобы продукты отдали нам. Картошка, капуста, тушенка и даже сгущенка – всего по капельке, но мы жили этим несколько дней.

А еще нам отдавала свои рабочие карточки невестка – вдова папиного брата. Она вообще ничего не ела, только пила поднесенную бабушкой воду. Так и говорила, что детей у нее нет, муж умер, и ей жить не зачем. Даже перед смертью она о нас позаботилась – написала на маму доверенность, чтобы та сходила к ней на работу и получила новые карточки. Она уже умерла, а мы жили продуктами по ее карточке.

Летом 42-го года ожидалось большое наступление фашистов, поэтому оставшееся в Ленинграде население срочно вывозили. Сначала нас переправили на катере через Ладогу. Предполагалось, что мы поедем в Уфу, но повезли нас по направлению к Тюмени. Это был очень долгий и тяжелый путь, в товарных вагонах, без теплой одежды, без запаса продуктов. Нас выгрузили за 100 км от города И., в какой-то деревеньке. Мы сидели в школе и ждали – кто же нас возьмет к себе в дом? Приходили местные и разбирали женщин с детьми. Но нас было слишком много – две девочки, мама и еще одна девушка, дальняя родственница. И никто нас не брал. Наконец, одна бабушка и нас увела. У той бабушки было девять детей! Семеро ее сыновей погибли на фронте. И начался новый этап голода и лишений.

Мое детство, как и других детей-блокадников, да и вообще детей военного времени – это глубокий бесконечный страх. Нечеловеческий страх голода и смерти. Мы все время мучались от этого ожидания. Мы не успели побыть детьми. Тогда же у меня сформировался характер – как бы я ни хотела есть, я не просила и не плакала. Мы думали о других, о своих близких.

Эти ощущения несешь с собой всю жизнь, не в силах расстаться с прошлым.

Никакие современные фильмы не отражают и половину того, что на самом деле пережил блокадный Ленинград! Кроме писателя Даниила Гранина, у которого можно прочесть правду, у других прозаиков тоже лишь малая ее толика.

Помимо мучительных воспоминаний, осталась огромная обида на тех, кто сделал нас после пережитого никем. Кто мы – люди, изгнанные из своих родных домов, родного Ленинграда? Репрессированные? Нас всех выписали, отправив по разным уголкам России, а назад мало кто смог вернуться – ведь правительство отдало приказ без особого вызова нас туда не пускать. Кто мог написать этот вызов, если живых там почти никого не осталось? Кому понадобилось издавать очередной непостижимый указ?

Недавно, пользуясь возможностью передать по «горячей линии» вопрос Президенту, я как раз об этом и спросила. Конечно, мой вопрос затерялся среди тысяч других.

Не правда, что не имеет значения, где ты живешь! Человек всю жизнь тоскует по стенам дома, где родился, по улицам, где бегал ребенком.

Мне часто снится еще один сон – я приезжаю в нынешний Петербург, подхожу к своему дому, вижу каждую его линию! Поднимаюсь на наш этаж и, зная, что в моей квартире живут чужие люди, не решаюсь нажать на кнопку звонка и попросить: «Дайте мне увидеть мой дом!»

 

Наверх