- Я родилась во Всеволожском районе Ленинградской области, в деревне Колтуши, что совсем рядом с северной столицей. В тех краях преимущественно жили финны-ингерманландцы.

В семье нас было пятеро: мама Сусанна Павловна, отец Семен Павлович Яскеляйнен и трое детей, из них я самая младшая. По документам сейчас я Елена, но при рождении мне дали имя Хелена, так меня все и звали. Еще с нами жил неженатый папин младший брат Иван.

Интересно, что в Колтушах было много людей с фамилией Яскеляйнен. Одна наша родственница даже вышла замуж за однофамильца.

В этой же деревне жила папина родная сестра, наша тетя. К слову, она была большой модницей, наряды ей привозили даже из Финляндии. Помню целый комод пышных юбок и ярких нарядных платков. Когда она звала меня в гости, я шла только с одним условием: что мне разрешат перемерить всю эту красоту. Знали бы мы тогда, что теткины платки спасут нам жизнь…

Перед войной родители ездили на работу в Ленинград. В колхозе мы не состояли, поэтому под личные нужды нашей семье был выделен маленький участок земли. Многие продукты родители привозили из города. Но и наша деревня снабжала ленинградцев молоком, мясом, свежими овощами.

Почти сразу после объявления войны пришел голод. Свои продукты закончились к осени. Нормированные 150 граммов хлеба помогали сохранять остатки сил, но не спасали от истощения. Да и хлебом в полном смысле слова назвать его было сложно.

Мне в то время было 9 лет, и блокадные дни врезались в память навсегда. Отца на фронт не взяли, потому что он уже не подходил по возрасту, да и здоровье у него было слабое. 9 февраля 1942 года папы не стало. К марту, когда объявили об эвакуации, уже не вставала с постели мама.

Был отдан приказ: 24 часа на сборы и не более 30 килограммов вещей на каждого члена семьи. Кто уж нас собирал, я не помню. Наверное, дядя и старшая сестра. Но они не смогли учесть всего, что могло бы облегчить жизнь в эвакуации.

Отчетливо помню горы замороженных трупов в научном городке, где работал известный ученый Павлов. У изможденных людей не было сил хоронить усопших.

Помню огромные полыньи на Дороге жизни. Нас увозили, а в Ленинград шли машины, под завязку груженые промерзшими мясными тушами.

Маму нашу пришлось оставить в Кобоне, настолько она была слаба. Мы все были истощены эмоционально и физически. Помню, когда врач объявил, что она доживает последние минуты, мы не почувствовали абсолютно ничего, не пролили ни единой слезинки, прощаясь с ней навсегда. Так я и не знаю, где могилы моих родителей.

В сибирской деревне

Дядя остался один с нами, тремя детьми. Эвакуация, дырявые товарные вагоны. В пути иногда кормили, но истощенных до крайности людей это уже не спасало. На каждой станции выгружали умерших и ехали дальше.

Тетя вместе со взрослым сыном и невесткой ехали в поезде вместе с нами, только в другом вагоне. Она, как могла, заботилась о нас. На остановках в сопровождении военных люди разбредались в поисках возможности выменять вещи на еду. Когда пошел слух о том, что вагоны будут отцеплять, тетя перешла к нам.

В первых числах апреля мы приехали в Красноярск. Сестра, которой досталось место возле самой стенки дощатого вагона, сильно простыла. Как только мы приехали в пункт назначения, ее забрали в больницу, где через несколько месяцев она умерла от пневмонии.

Из Красноярска нас отправили в небольшой поселок. Тетиному сыну с женой пришлось ехать дальше, на север, а она добровольно осталась с нами. Дяде не сразу, но удалось найти работу – его отправили на заготовку леса для стекольного завода, который был в этом поселке. До сих пор помню, что при производстве вначале стекло получалось красное и жидкое, как вода. Потом оно, конечно, застывало.

Дядя совсем не знал местности – кругом тайга, а сопровождающего ему не дали. Поэтому он решил дождаться товарища по смене, который должен был приступить к работе на следующий день. За один день, засчитанный как прогул, его отправили в тюрьму на четыре месяца. А сразу после тюрьмы забрали в трудовую армию в Челябинск.

Мы выживали, как могли. Поскольку никто из нас не работал, мы получали те же самые 150 грамм хлеба, что и в блокадном Ленинграде. Выжить помог выделенный нам небольшой кусочек земли, который засаживали картошкой. Но ее все равно никогда не хватало. Вот тут-то и пригодились теткины наряды, которые она перешивала и обменивала в соседних деревнях на еду. Благодаря этому мы не умерли с голоду.

Жили в бараке, который построили еще пленные поляки. Квартира состояла из кухни и комнаты. Чуть легче стало, когда брата взяли на работу на стекольный завод.

В школу я пошла не сразу, мне самой учиться не особо хотелось, а тетя не заставляла.

Знаете, мне до сих пор снится Сибирь. Родные даже шутили: «Надо скинуться тебе на билеты, чтобы ты там опять побывала».

Путь в Карелию

После войны мы прожили в Сибири еще шесть лет, ведь финны в Ленинграде были не нужны. К тому времени вернулся дядя, стало полегче. Наверное, так мы и остались бы в Сибири, если бы в Карелии не началась активная лесозаготовка. Приехал оттуда вербовщик, звал всех на север, обещая подъемные и много работы. Мы подумали и согласились. Правда, брата не хотели отпускать с работы, так как он, несмотря на молодость, был на хорошем счету у руководства. Но вербовщик уладил этот вопрос.

В Сибири мы сдружились с одной финской семьей, судьба которой сложилась так же, как наша. Большая семья: пожилая мать, три сестры и брат Кайно с женой и ребенком. И вот этот Кайно был очень деловой, умел найти выход из любой ситуации.

На одной из станций нам обещали организовать баню, и Кайно пошел узнавать, где и когда это будет, а поезд тронулся дальше. И что вы думаете? Подъезжаем мы к Петрозаводску, а он на мосту уже рукой машет, встречает! Очень пробивной наш Кайно был.

В Петрозаводске некоторые наши товарищи по вербовке пускались во все тяжкие, направо и налево тратили подъемные. Финансами семьи заведовал дядя, а он был очень экономный, можно сказать, даже прижимистый, выделял средства только на самое необходимое.

Кайно наказал нам из Петрозаводска никуда без него не уезжать. Но однажды, когда его не было рядом, подъехали машины, всех стали грузить туда. Отказываться было неудобно, ведь мы сами завербовались, пришлось ехать вместе со всеми. А путь наш лежал в Петровский район (район в составе Карелии до 1957 года, после ликвидации его территории вошли в Кондопожский и Суоярвский районы). Едем-едем, а там сплошные скалы, пейзаж неприглядный, на душе так тоскливо стало! Дядя потихонечку договорился с водителем, и он за отдельную плату привез нас назад, в Петрозаводск. Приехали, а Кайно смеется: «Я же вам говорил! Поедем в Питкярантский район».

Не без приключений

В Питкярантский район люди уже не требовались, но раз уж мы сами так захотели, нам дали машину до Ведлозера, дальше нужно было добираться самостоятельно. В Ведлозере разрешили остановиться в школе. И несколько ночей пришлось переночевать там, хоть мужчины и дежурили по очереди целые сутки, чтобы поймать машину. Транспорт-то тогда ходил очень редко, не то что сейчас. Через несколько дней брат нашел машину, идущую до Импилахти.

Приключения, с которыми мы добирались до места назначения, не забылись до сих пор. Водитель сразу произвел отталкивающее впечатление своим внешним видом: он весь был в татуировках, подвыпивший. Не хотелось нам с ним ехать, но больше не с кем. Неприятное ощущение усилилось, когда он остановился возле магазина и велел купить на разлив стопку водки, иначе дальше не поедет. Делать нечего, пришлось купить. Мне кажется, после этого мы понеслись быстрее ветра. Когда машина проскочила ремонтировавшийся мост, снеся ограждения, нашему терпению пришел конец. Мы заставили его остановиться и вышли из машины. Но вещи остались внутри, а водитель нажал на газ. Ох и бежали мы тогда за машиной всей толпой!

Пришлось опять договариваться, деваться-то некуда. Мы благополучно доехали до большой кучи камней, а потом машина в нее врезалась, мотор заглох, водитель уронил голову на руль и захрапел. Было очень страшно, мы разбили импровизированный лагерь в лесу, мужчины на всякий случай приготовились обороняться. Утром наш ненадежный проводник проснулся, завел мотор, и мы поехали дальше. Когда, наконец, живые и здоровые добрались до Импилахти, все вздохнули с облегчением.

Импилахти – вторая родина

Поселились мы в старом финском доме в Сумериа, он, кстати, сохранился до сих пор. Мужчины устроились работать к геологам, а мы с тетей оставались дома. Позже нас переселили в общежитие к геологам, рядом была библиотека, где я набирала книги и с упоением читала их на чердаке. До сих пор это время вспоминается как самое беззаботное и счастливое. Я очень благодарна своим тете и дяде, этим изумительным людям, которые не оставили нас, сирот, даже в труднейших обстоятельствах. Ни разу ни в чем нас не упрекнули, а всегда любили, заботились и поддерживали.

Когда в Импилахти появилась швейная фабрика, я устроилась туда и отработала 15 лет, а после еще 30 лет поваром в детском саду.

Вышла замуж за финна, родила двух дочерей. Десять лет назад мужа не стало. Сейчас я сама себе хозяйка, могу ездить куда хочу и на сколько хочу. В Петрозаводске живет внучка с правнуком, часто их навещаю. Семья Кайно переехала в Финляндию, мы тесно общаемся до сих пор, видимся. Младшая дочь переживает за меня, зовет к себе в Ляскеля жить, но пока я на своих ногах, хочу пользоваться свободой.

Наверх