Жили мы в Ленинграде. Я училась на первом курсе техникума хлебопекарной промышленности. 22 июня 1941 года готовилась к экзаменам, и вдруг по радио объявили, что началась воина. Мои мама и отчим были за городом в доме отдыха. Конечно, все приехали в город. Началась мобилизация. В небе появились аэростаты. Потом начались воздушные тревоги. Ну а в конце августа - бомбежки. После сдачи экзаменов, в июле, студентов отправили рыть противотанковые рвы в районе г. Ломоносов (Ораниенбаум). Жители окрестных деревень покидали свои дома, скот и все уходили в Ленинград. Недалеко был наш аэродром, и поэтому частенько случались налеты немецких самолетов. И вот однажды один немецкий самолет на бреющем стал летать над нами и стрелять из пулемета. Мы все легли на дно траншей. Но несколько ребят из ФЗУ пострадали. Было очень страшно!

А однажды ночью нас всех подняли военные и повели из деревни. Уже ехали подводы с ранеными. Многие передавали записки с адресами, чтобы мы отнесли их родным. Шли мы к Ленинграду по ночам, а днем отсиживались в лесу. Вышли из окружения и поездом приехали в Ленинград. В пути, когда паровоз останавливался и гудел отрывистыми гудками, мы все бежали в лес, в кусты: это означало налет. Один раз мы даже видели воздушный бой. Жутко!

В сентябре разбомбили Бадаевские склады, где были сосредоточены все продуктовые запасы. Горело все кругом, взрывались бочки с растительным маслом, плавился и тек по земле ручьем сахар, горела мука. Эти склады находились через улицу от дома, где мы жили. С другой стороны горели товарные склады. Кругом горький дым. И запах горелой муки долго стоял и в домах, и на улице. Потом, когда наступил голод, народ ходил на это пепелище. Скребли землю, где тек сахар, эту землю разводили водой, процеживали и пили чуть сладенькую воду.

В сентябре с 6 часов вечера начинались заморозки, иной раз они продолжались всю ночь.

Жители дежурили на чердаках, на крышах, гасили или сбрасывали вниз зажигательные бомбы. Потом не стало тепла, воды, газа, света. Ходили долбить лед. Растаивали снег на буржуйках, которые за хлеб делали. Дров не было. Поэтому жгли все: книги, стулья. Разрешали разбирать заборы, сараи. Мои дедушка и бабушка жили в пригороде Ленинграда, в Павловске. Когда немцы стали подходить к городку и сильно бомбили, был разрушен их дом. Бабушку сильно ранили, и ее увезли в больницу в Пушкин. А на следующую ночь и Пушкин подвергся бомбежке. Сгорел вокзал, дома и больница. Так нам и не удалось похоронить бабушку. Дед наш пришел пешком к нам в Ленинград.

Нормы хлеба в ноябре снизились. Рабочим – 250 граммов, служащим, иждивенцам и детям – по 125 граммов. Кроме пайки хлеба, ничего не было. Иногда удавалось выменять на вещи жмых или кусочек столярного клея, из которого варили холодец (вода, соль и клей). Люди умирали целыми семьями. Хоронить и возить на кладбище не было сил. Зашивали покойников в покрывала, одеяла. И лежали они, пока не приезжали грузовики. Ополченцы ходили по квартирам, выносили покойников, грузили в машину, как дрова, и увозили на кладбище. А там были вырыты огромные траншеи, и получались братские могилы. В нашей семье умерли от голода мои дядя, тетя, отчим. С нашего района хоронили на Волховском кладбище.

А когда в декабре месяце по Дороге жизни стали понемногу подвозить муку, то прибавили норму хлеба. Это было 25 декабря. Рабочим по 350 граммов, иждивенцам – 200. Люди на улицах, стоя у репродукторов, плакали от радости, смеялись, поздравляли друг друга. Они поверили, что Ленинград выживет.

Но бомбежки и обстрелы не прекращались. В бомбоубежище во время воздушной тревоги голодные люди уже не спускались. Привыкли ко всему. Так мы жили до марта 1942 года.

17 марта 1942 года нас принудительно эвакуировали, опять же через Ладогу по льду. Очень страшно было ехать, немцы все время бомбили. Но мы доехали благополучно.

Потом нас погрузили в товарные вагоны и повезли в Сибирь. Ехали мы долго, около месяца. На станциях нас кормили. Я бегала за питанием и кипятком. А если поезд останавливался невдалеке от деревень, то мы бежали менять вещи на молоко, хлеб и прочую снедь. Два раза я отставала от эшелона, но не одна я такая была. Тогда мы шли на станцию, нас сажали на другой поезд, и мы догоняли наш эшелон.

Привезли нас в Омскую область, расселили в деревне по домам. Местные жители слышали, что мы голодные, и даже приходили посмотреть, как мы едим. Дикий там народ был. Потом привыкли.

Когда мы немного пришли в себя, поправились, нас повезли на пароходе в Ханты-Мансийский округ, в Сургут. Я работала рыбаком на реке Обь, в рыбозаводе. Мама и дедушка жили в бараке, в поселке, а мне приходилось скитаться в тайге по речкам. В 1945 году умер дедушка.

Ни отпусков, ни выходных не было. Но был лозунг: «Все для фронта, все для победы». И мы очень старались добывать рыбу, выполнять план. А было мне всего 17 лет!

Прожили мы в Сибири 11 лет. После смерти Сталина нам разрешили уехать. В 1953 году приехали в Ленинград, но квартира наша была занята. Нам сказали, что прописка в Ленинграде закрыта. Вот так мы и оказались в Карелии.

Наверх