- Во время блокады мы жили в комнатушке в рабочем бараке на улице Стачек. Мама и четверо детей. Мне, старшей, было очень тяжело. Мама работала, а семилетняя Лида и четырехгодовалые двойняшки Валентин и Шурочка были на мне.

Холод, голод… Очень страшно было ходить за хлебом. И у взрослых­то на улице голодные люди отбирали и хлеб, и карточки. А мне было всего одиннадцать… Нет карточек – голодная смерть, ведь до следующего года ничего не дадут. Я прятала карточки и хлеб, как могла, под одежду, лишь бы донести до дома и накормить младших. Бог нас миловал.

А вот соседка свою единственную дочку не берегла. Пока несла до дома хлебушек, все откусывала по кусочку, не могла удержаться. Наша же мама себе крохи брала, лишь бы нас накормить. И мы выжили – все четверо…

Людмила Ивановна Попкова и ее младшая сестра Александра Ивановна Веселова – уроженки Калининской области, выходцы из крестьянской семьи. Жили на хуторе, их родители держали скотинку, обрабатывали землю. Так продолжалось до 1936 года, пока отец семейства, Иван Дмитриевич Веселов, не умер от брюшного тифа.

Мама, Анна Алексеевна, осталась с двумя дочками – шестилетней Людой и трехгодовалой Лидой. А через несколько месяцев после смерти мужа у нее родились двойняшки Валентин и Александра. Как выжить без кормильца женщине с четырьмя детьми?! Горевать было некогда. Анна Алексеевна собралась и уехала в Ленинград, где жила родня и где можно было найти работу.

Устроилась Анна Алексеевна дворником торгового порта. И – вот счастье! – им даже дали отдельную комнатку в общежитии. Тот район называли «Первый рабочий городок»: вдоль улицы Стачек стояло девятнадцать деревянных двухэтажных бараков. Когда обустроились, младшие детки пошли в ясли, старшие – в детский сад, жить стало немного легче. А когда продали дом на хуторе, смогли и мебель кое­какую прикупить, и обновки. Старшая, Люда, пошла в школу и успела закончить 2 класса. А в 1941 году началась война…

Все лето над Ленинградом кружили вражеские самолеты со смертоносным грузом. К осени начались перебои с продовольствием. Ввели карточки на хлеб: 250 граммов – для рабочих, 125 граммов – для иждивенцев. Кольцо блокады замкнулось.

- В конце 1941 года паек чуть увеличили. Но фашисты стали еще сильнее бомбить город – и с воздуха, и из дальнобойных орудий. Не успеешь выйти из бомбоубежища, как опять ревет воздушная тревога! Мы спали одетыми. И на улице, и в бараке то и дело натыкались на умерших людей. Но страх перед покойниками давно прошел – привыкли. Идешь на кухню за водой, а в коридоре сосед лежит. Что ж, оттащим в сторонку. Поскольку мама работала дворником, ей приходилось грузить покойников на телегу и везти хоронить. Их сбрасывали, как заледеневшие дрова, в общую могилу…

В феврале 1942 года, когда на Ладоге, наконец, стал лед, началась эвакуация. Первыми переправляли через озеро тех, у кого были маленькие дети. Мы тронулись в этот путь 13 марта. На другой берег добрались не все.

Это было страшно… Мои брат и сестрички оказались в одном грузовике, но, поскольку та машина была перегружена, меня с мамой посадили на другую. Всю дорогу, глядя, как проваливаются под лед идущие впереди машины, мама плакала. Нас захлестывал ужас, что мы не найдем на том берегу наших детей. Но обошлось – они ждали нас, целые и невредимые. Для мамы это даром не прошло. Она просто почернела…

Помню, как долго ждали поезда, ходили в церковь поблизости, пытались хоть чуть­чуть согреться. Мама оставалась смотреть за вещами, которые все уместились на маленьких детских санках.

А потом – две недели тряски в товарном вагоне до Калининской области, то и дело бомбежки, пути восстанавливали прямо на ходу. Мерзли дико. Умирающих людей выгружали на станциях и оставляли. Им не суждено было добраться до места назначения.

В конце марта мы добрались, наконец, до родной деревни. Соседи о нас заботились, кто крынку молока принесет, кто еще чем поможет. Хотя в то лихолетье всем было тяжело, люди помогали друг другу, горе всех сплотило.

На родине было легче подниматься на ноги. Когда кончилась война, нам прислали вызов на постоянное место жительство в Ленинград, с предоставлением квартиры. Но мама, после пережитого ужаса, сказала: «Умирать буду дома, на русской печке!»

Она прожила долгую жизнь. Лето мама любила проводить в своей деревне, а на зиму ее забирали к себе в Новосибирск наши двойняшки – Валентин и Шура.

Лида много лет прожила в Ленинграде. А я в 1961 году приехала в Питкяранту. Сюда потом маму привезла, здесь и покоится теперь ее прах. Сейчас нас осталось двое – я и Шура. И еще двое моих детей, четверо внуков и трое правнуков. На жизнь грех жаловаться, все у нас теперь есть. А что мы выжили тогда все в блокаду – настоящее чудо.

 

Наверх