В далеком 1925 году в многодетной семье Анны Фокеевны и Степана Евдокимовича Смирновых, что жили в деревне Шексна Вологодской области, родилась девочка. Назвали ее Марией. Это была обычная крестьянская семья, взрослые в которой были неграмотными, но очень работящими людьми. Маша подросла и стала мечтать о том, чтобы увидеть большой чудесный город Ленинград. Поэтому, когда в 1939 году к ним приехала дальняя родственница из Стрельны и стала уговаривать отца отпустить с ней Машу, чтобы та помогла нянчить детей, пока муж служит в армии, девочка с радостью поехала. Помогала, чем могла, ни от какой работы не бежала, хоть и была еще совсем девчонкой.

А вскоре началась война – Советско-Финляндская. Холода тогда стояли жуткие – мороз был под сорок градусов! Мария сильно простыла, от жара и слабости едва жива была. Но все «скорые» в то время были отправлены на фронт, поэтому к Маше приехали медики только ночью, сразу увезли в больницу. Когда же утром ее осмотрели доктора, оказалось, что у Маши брюшной тиф. И отправили ее поездом в Ленинград – в Боткинскую клинику, где она и пролежала целый месяц. В это время закончилась Зимняя война, и муж их родственницы вернулся с фронта, сильно обмороженный. Маша вернулась к ним после больницы, но надобность в няньке отпала, и пришлось девочке искать работу. Она устроилась домработницей к одному инспектору милиции – присматривала за его детьми, стирала, убирала, готовила. И вдруг июньским воскресным утром они услышали, что снова началась война – Великая Отечественная. Машин хозяин в тот же вечер отправил семью в Череповец, а сама она осталась в Стрельне.

«Воздушная тревога!»

Два первых дня войны было тихо, а на третий небо почернело от немецких самолетов. «Воздушная тревога!» – надрывались репродукторы, а мальчишки неслись со всех ног тушить бомбы-«зажигалки», сброшенные немцами на улицы Стрельны.

Еще через день Мария отправилась в Ленинград и поступила в ремесленное училище, учиться на фрезеровщицу. При училище от Кировского завода был производственный цех, где шлифовали болванки и изготавливали чугунные утюги. От такой тяжелой работы все руки у девчонок были сбиты в кровь. Ездить из Стрельни и возвращаться после работы становилось все труднее, и директор училища выделил Маше место в общежитии. Фашисты уже захватили Петергоф и приближались к Красному Селу. А в Ленинграде бомбежки и обстрелы не прекращались ни на день. Надвигался голод, хлеба выдавали уже по 300 граммов.

И хлеба ждали с неба

Однажды бомба попала прямо в цех, где работала Мария. По счастливой случайности, девушки пришли на работу позже. Их отпустили домой, но и там, в общежитии, дел было по горло. Ведь во всем городе уже не было ни света, ни тепла, ни воды. Мария со своей напарницей Надей бегала к реке за водой. Девушки привозили ее на санках, растапливали печку-стояк и кипятили для того, чтобы ослабевшие от голода ребята, работающие на заводе, могли помыться и попить горячего чая. Ведь тем из ребят, у кого еще оставались силы, приходилось ходить пешком от Нарвских ворот к Удельной на работу по 40-градусному морозу. Девушки же в это время обходили комнаты общежития, переписывали тех, кто уже не мог вставать, и добирались до столовой, где получали на них провизию – паек слепленного из клейкой массы хлеба да немного растительного масла и муки. Откуда такая роскошь? С неба свалилась, буквально! В осажденный город попробовали прорваться три наших самолета с продуктами. Один сбили. А два других умудрились сесть, вот рабочим и дали понемножку всего, что удалось довезти.

«Не ходите, не смотрите!»

Однажды они снова собрались в столовую. Товарки Марии, завидев вагончик трамвая (бывало, он ходил по ленинградским улицам), побежали к нему. Маша старалась не садиться в транспорт, знала уже, что при обстреле легче спрятаться, если ты пешком идешь. А тут все же поехала. Посередине пути трамвай остановился, вагоновожатый ушел по делам. Девчонки решили его не ждать, а добежать до столовой пешком. В вагончике сидел паренек-еврейчик. Сколько они не звали его с собой, он не пошел – ноги не несли. Ушли без него. А пока ходили, начался обстрел. Затихло, идут они туда, где трамвайчик остался. А навстречу им бежит женщина и кричит: «Не ходите, не смотрите, там такой ужас!» Оказалось, что, едва вагоновожатый вернулся, снаряд попал прямо в трамвай. Водителя просто разрезало пополам – одна половина осталась в кресле сидеть. А парнишку сильно ранило снарядом. Мария с подружками настояли, чтобы его в больницу увезли, оказали помощь. А потом позвонили в ту больницу и узнали, что не выжил он, умер…

Многие из тех, за кем самоотверженно ухаживали девушки – бывшие домработницы, приехавшие в Ленинград из разных деревень, и коренные ленинградки, выжили, но троих ребят из общежития все же пришлось им везти на санках к каналу, хоронить. Парни переносили голод гораздо хуже, чем девушки.

Белое платье да черный пол – смерть показала заманчивый сон

Зима 1942 года. Наконец-то на Ладоге встал лед. Людей срочно переправляли на грузовиках по Дороге жизни, а главное – в город с того берега стали привозить продукты. Паек хлеба немного увеличили, люди потихоньку стали оживать. В конце марта Марию с другими рабочими завода тоже подготовили для отправки на Большую землю. Рано утром строем они пришли к каналу Грибоедова, переночевали в другом общежитии и отправились на вокзал «Ладога». Замерзшие и голодные, как же обрадовались они миске пшенного супа, которым их там накормили! Казалось, в жизни ничего вкуснее и не пробовали!

К вечеру пришли грузовики-полуторки, кузова которых стали заполняться людьми. От сорокаградусного мороза и пронизывающего ветра некуда было спрятаться. А на ногах Марии к тому же были тонкие ботиночки. Страдая от холода, она стучала окоченевшими ногами в дно кузова, но это не помогало. В конце концов стала засыпать. И вот ей снится – изба, горячая печка, а возле печи сидит она, Мария, в белом платье. Смотрит Мария на пол, а он такой грязный, аж весь черный! Надо бы помыть… Нет, думает девушка, пока не отогреюсь, не стану ничего делать.

Она неминуемо замерзла бы, если б не женщина, сидевшая рядом и кутавшаяся с Марией в один платок. Увидев, что Маша совсем затихла, уже и не дышит почти, она принялась изо всех сил расталкивать ее, не давая провалиться в пучину смертельной дремы. Когда грузовики приехали на конечный пункт, люди выбрались из кузова и стали растирать Марии снегом подошвы ног. А она смотрела на сваленные, засыпанные снегом мешки с мукой, сахаром и прочей снедью и не верила своим глазам – разве может быть сразу столько еды?!

Возрождение

А потом их погрузили в крытые вагоны и повезли на Кавказ. Какое чудо – после таких страшных условий попасть в весенний Тбилиси! Там уже вовсю была весна – все цвело, источая чудные ароматы, яркие краски непривычно резали глаз. Северяне с изумлением осматривались вокруг. Наверху – горы, а внизу, в ложбинке между ними, Тбилиси. А по невидимым дорожкам в горах еще и трамвайчики взбираются! Чудесный край, полный тепла и изобилия. Всех эвакуированных первым делом кормили. Потом их осматривали доктора и тех, кто совсем ослаб, помещали в больницу. Осмотрев Марию, доктор сказал ей, что ноги отойдут. Но ревматизм стал спутником всей ее жизни, достаточно чуть-чуть замерзнуть.

А тогда она вновь принялась искать работу, и отправили ее в Куйбышев, на станцию Безымянка. Там был завод, на котором Мария трудилась по двенадцать часов, освоив профессию шлифовальщицы. Когда не хватало деталей, работали, бывало, и сутками. Было очень тяжело, но отказаться от работы Марии и в голову не приходило, она мчалась на нее, как на праздник! Празднично становилось у людей на душе от поступавших с фронта новостей – немцев уже вовсю гнали с нашей земли, они отступили от Москвы. Работать дальше на этом заводе Маше запретили врачи, поэтому она решила вернуться домой, в Шексну.

Дежурная по станции

Шексна стояла нетронутой, все дома были целы. И отец Марии вернулся из Архангельска, где он работал на трудовом фронте. Так все вместе и День Победы встретили. Стали они узнавать – куда людей вербуют на работу, семья-то большая. Сколько ртов прокормить надо! И отправились поднимать колхозы в Ленинградскую область под Выборг. Мария вместе с отцом устроилась работать на станцию. Маша поработала в столовой, а потом перевелась стрелочницей на станцию Нурми-Лужайка.

В этой Лужайке прошли двадцать два года ее жизни. Было в них все – много привычного труда и замужество, от которого остался сын Геннадий. Растить его Марии пришлось одной, однако она не унывала – и в вечерней школе вместе с ним училась, и даже на танцы с сынишкой вместе ходили! Время пролетело незаметно, вот уже сыну восемнадцать, пора его в армию провожать. Мария навещала его под Мурманском на Сайда-Губе, Гена служил моряком на корабле. В это время она выучилась на дежурного по станции в Ленинграде. Получив диплом, перевелась на другую станцию – Высотскую за Выборгом. А потом написала друзьям, что жили в Карелии, да и переехала. Нашла работу на целлюлозно-бумажном заводе в Питкяранте, в сушильном цехе, но больные ноги и подорванное здоровье давали себя знать. Поэтому, когда Марии Степановне предложили место дежурной по станции Леппясилта, она пошла туда, не раздумывая. И сын, вернувшись из армии, приехал жить и трудиться возле матери.

Рабочий стаж Марии Степановны Романенко составляет почти полвека. После всего пережитого не пугают ее никакие передряги в нашем неспокойном государстве. Главное, чтобы родные были сыты да живы-здоровы, и правнук с правнучкой радовали. И чтобы никогда больше не было войны.

 

Наверх