- Считаю ли я себя жертвой – репрессий или чего-то еще? – говорит Мира Ивановна Шорохова. - Не знаю… Просто каждое время наполнялось своими событиями, которые диктовали соответствующие правила. Скорее, все мы – жертвы войны.

Детство мое было прекрасным. Родилась я в поселке Паданы Медвежьегорского района, а выросла в Ленинграде. Там жили и работали мои родители. Папа Иван Михайлович Пулккинен был военным, а мама Елизавета Матвеевна – воспитательницей в одном из детских домов. Жили мы в огромном доме на Петроградской стороне. Стоишь в одном конце коридора, вдоль которого двери в тридцать квартир, а кто в другом конце – и не различить.

Прекрасным я называю свое детство не из-за того, что нам так уж сладко жилось. Сколько себя помню, родители много работали, а я была предоставлена самой себе. Но нам просто некогда было бездельничать или чувствовать себя одинокими: школа, пионерские лагеря, дворцы пионеров, разные соревнования – все это было очень увлекательно! Жизнь кипела, и планы были самыми светлыми. Пока не грянула война…

Но мы же финны…

В 1941 году я, окончив 7 классов, собиралась поступать в авиационное училище – мы все тогда профессией летчика болели. Но мне пришла повестка в ремесленное училище: нужны были станочники на заводе, чтобы снаряды для нашей армии изготавливать. И завертелось страшное колесо. Мама – на работе в госпитале днюет и ночует, я – почти круглосуточно на заводе Макса Гельца. Отца сразу отправили с войсками в Олонец. И надо же такому случиться, что тут же, в июле 41-го, отступая под натиском фашистов, в боях за Питкяранту он пропал без вести!

А потом началась блокада. Бредешь с завода домой в кромешной тьме, спотыкаешься о трупы. Если под ногами в снегу кто-то застонет, стараешься оттащить хотя бы в подъезд, подальше от ветра. Наш большой дом превратился в хранилище для мертвых. Дойду до комнаты, накроюсь матрасом и забудусь…

Однажды ко мне на работу прибежала встревоженная мама. Оказывается, нас вызывали в райсовет и настаивали на отъезде из Ленинграда. Ни я, ни мама не хотели покидать любимый город, хоть многие люди мечтали об эвакуации. В этой настойчивости было что-то странное. Дали нам 24 часа на сборы, норма – 16 кг багажа с собой. Одели мы по три платья на себя, положили немного пожитков на санки и отправились к Финляндскому вокзалу. Догоняем по дороге паренька лет четырнадцати. Он еле тащит сани, а на них – умирающая женщина, его мать, говорит: «Вот, заставляют уезжать, хоть и видят, что мне пару дней жить осталось. Не дали в Ленинграде умереть». Спрашиваем ее, почему, а она в ответ: «Да мы же немцы». И тут только мама догадалась – гонят нас прочь из-за национальности, мы же финны!

«Опасные люди»

Сначала на поезде, потом по Дороге жизни, потом снова на поезде… Так как мы были не просто эвакуированные, а «опасные люди», нас сопровождали солдаты. Выскочишь из вагона раздобыть пищи или по нужде – они тут как тут, стерегут каждый шаг. Долго мы ехали, и привезли нас в Сибирь, в Красноярск. Среди «ненадежных» оказалось много разных наций – и прибалты, и немцы, и финны, и русские, и кавказцы. Столько языков вокруг звучало!

Выгрузили всех на пустыре. Разбили по группам, кого куда дальше. Мы попали вместе с теми, кого погрузили в баржи и снова отправили в путь. На этих баржах раньше перевозили заключенных из Норильска. Ряды многоэтажных нар, похабные надписи на стенах трюма. Проезжали Игарку, Дудинку, другие места, везде кого-то высаживали. А нас с мамой привезли до самого конца, на Яковлевскую косу Усть-Енисейского района. Устье Енисея в этом месте достигает 50 км в ширину! Там уж и до Карского моря рукой подать.

Высадили нашу группу на пустынном берегу, стоит на нем один-единственный бревенчатый домик. В нем раньше жил заготовитель, он у ненцев рыбу принимал. Для латышей – бывших капиталистов – сборный домик поставили. А нас – ленинградских финнов и немцев из Поволжья – на голом берегу оставили. Обещали бревна прислать позже, чтобы барак построили сами. Латышам определили отдельное занятие, а из остальных моей маме велели организовать рыболовецкую артель под названием «Труженик». И так как мама была партийная, ее назначили председателем этого колхоза. Дали снасти, пару астраханских инструкторов на первое время и сказали, что сколько сдадим государству рыбы, столько и талонов на муку получим. А рыбу мама только в ленинградских магазинах и видела – селедку…

Приговор на вечную ссылку

Так появилась наша артель из 60 человек, определенных на постоянное место жительства в ссылке. Об этом объявил один из начальников на рабочем собрании. И это был единственный раз, когда маму передернуло. Ведь мы старались быть полезными своей стране и там, и в Ленинграде. Национальность не мешала нам быть патриотами.

Наступил май 1942 года. Мы все еще ютились, как могли, в каких-то лежбищах, обещанных бревен никто не прислал, да и нехватка соли очень мучила. Тогда я впервые увидела летнюю тундру. Бескрайний оранжево-желтый мир, накрытый коврами из морошки. Эта ягода нас спасала от голода. Менее ценную рыбу мы тоже съедали сами. А вот осетров, стерлядь надо было обязательно сдавать. Однажды в мою сеть попался осетр весом 46 кг!

Наступил сентябрь, а это в Сибири, считай, зима. Наконец, с большим опозданием, пригнали бревна и прислали соль. Как мы их разгружали! В ледяной воде бредем, тащим кто бревно, кто мешки. Мне тогда исполнилось семнадцать. И я тоже, как мама, была вожаком своего звена, за мной тянулась остальная молодежь. Вытащу груз, упаду тут же на пару минут и – снова в воду, к барже. И мама мечется, она ведь вообще отвечала за все, в том числе и за разгрузку. Мужчины, едва подхватив бревна, сразу строили жилище, вот-вот морозы ударят.

В какой-то момент я не выдержала, упала во время перерыва, отползла в свое лежбище и лежу. Очнулась от того, что надо мной стоит мама и плачет. Ей и будить меня жалко, и знает, что за мной пойдут остальные. Поднялась я и пошла…

Проштрафилась!

Еще до ледостава прислали к нам на помощь с другого берега комсомольцев. Везли те комсомольцы чемоданчик с важными документами, которые мама должна была принять от начальства. А в месте переправы встречаются два течения – река Яковлевка впадает в Енисей. В шторм там просто котел ледяной воды кипит. И вот на наших глазах три шлюпки с людьми завертело и затянуло в пучину. Как мы метались по берегу, плакали, кричали, а помочь им ничем не могли!

Мама чуть с ума не сошла. Потом она разослала людей искать всплывшие вещи. И сама пошла, в надежде найти тот чемодан с бумагами. Ушла и пропала. Уж не чаяли, что вернется, вдруг смотрим, бредет еле живая. С чемоданчиком. И говорит мужчинам: «Пойдемте со мной, я там какого-то зверя убила, будем с мясом зимовать». Оказывается, выбросило штормом на берег большую нерпу, та не могла в отлив до воды добраться. А мама увидела, поняла, что зверь на нее не бросится, и оглушила его палкой. Так мы и питались этим мясом, и выменивали у ненцев на другие продукты.

За утонувших комсомольцев надо было нести ответ. И, чтобы не попало начальникам, отправившим шлюпки в шторм, вину свалили на маму, вызвали ее на бюро райкома, исключили из партии. Это ее подкосило окончательно. Она ушла в тундру умирать. Нашли ее нескоро, она лежала без сознания, судорожно вцепившись руками в мох. Друзья хотели поддержать, помочь, советовали писать прошения о восстановлении, но просить мама категорически отказалась. И стала работать в артели простой рыбачкой. Потом она долго и страшно болела. Лишь много времени спустя я поняла, что с ней сделал тот перелом, когда увидела маму коленопреклоненной, шепчущей молитву в церкви. Из ярого поклонника КПСС она превратилась в религиозную женщину.

Зов первой любви

В ссылке зарождались и первые чувства. Вспыхнула любовь между мной и Виктором. Ему было всего 19 лет, но он был настоящим мужчиной, очень надежным. Мечты наши были простыми – вот придет время, поженимся, и будет у нас тут большая дружная семья. Но не суждено было этому сбыться: как подарила Сибирь любовь, так и отобрала, не спрашивая.

Один парень из наших заболел, и мы отправились проверять сети не втроем, как обычно, а вдвоем с Виктором. Закрутилась поземка. Идем, везде вешки ставим, чтоб обратную дорогу найти, уж 8 км отмахали. И тут такой буран грянул! Накрыли мы добытую рыбу, как могли, и попытались вернуться. Виктор не растерялся, оставлял меня у одной вешки, а сам искал другую, но велел мне отвечать на крик. Так и шли на расстоянии голоса. Но некоторые вешки сдуло, и мы заплутали.

Совсем стемнело, мы еле тащились, облепленные мокрым снегом. Из-за оттепели обуты были не в специальные сапоги из оленьих шкур, а в резиновые, поэтому ног просто не чуяли. После тьмы опять чуть рассвело - прошли сутки. Уложил меня Виктор в нору, прикрыл своим плащом, забросал снегом и пошел берег искать. Только снова просил отзываться. Ну, я раз ответила на крик, другой. А потом так согрелась и обессилела, что и рта раскрыть не могла. Сквозь дрему слышала его голос, а отозваться не могла. Так он и ушел – в никуда.

Очнулась от того, что рядом ненцы разговаривали. Они ехали на нартах и нашли меня. Пока везли назад, я все о Викторе спрашивала. Сказали, успокойся, его на других нартах везем. Болела я долго, ноги мне еле спасли, потом еще много операций делали. А Виктор погиб – нашли его по торчащей из снега ноге в резиновом сапоге. Сколько могли, от меня это скрывали. Узнав же случайно, я долго не могла найти в себе сил и желания жить дальше.

«Помиловали»

В 1946 году из Ленинграда правительство прислало приказ выдать нам чистые паспорта. В мае 1949 года я ждала второго сына. И так сложилась судьба, что только тогда, бросив все, мы с мамой и с маленьким Анатолием, первенцем моим, стали добираться до любимого города. Я была просто черной от болезней и переживаний. Помню, маму за мою дочь люди принимали. Наконец, в Москве нас встретили друзья, которые помогли сесть на ленинградский поезд.

Добрались мы до дома (как думали), пришли за новыми документами. И вот тут нас приговорили снова – паспорта-то дали, но, прочитав, что мы финки, ни о чем не спрашивали, пригвоздили печатью к запрету жить в больших городах и областных центрах СССР.

И пусть такой ценой…

Где жить – долго не раздумывали. Отправились по совету тех же друзей, что встретили нас в Москве, в Олонец. Мама сидела с внуками, а я пыталась найти работу, но из-за проклятого штампа в паспорте мне везде отказывали. Наконец, устроилась в Импилахти. К тому времени уже выяснилось, что мой отец не пропал без вести, а был расстрелян в плену. Поэтому уже не казалось нам чужим то место, где похоронен папа.

Я много работала, училась. Росла и по карьерной, и по партийной линии, никогда не оставалась в стороне от событий, вкладывала все силы, чтобы восстановить работу заброшенных детских садов и Питкярантского детского дома.

Благодаря маме, которая жила с нами до моего 50-летнего юбилея, оба моих сына выросли замечательными людьми и получили высшее образование. Анатолий – географ, он посвятил свою жизнь работе с трудными подростками. А Володя – летчик и историк. И уже четверо внуков у меня и двое правнуков.

Вспоминая пережитое, я говорю и от себя, и от имени моей матери – мы не держим никакой обиды на советское правительство. Колются, правда, в сердце иголочки за незаслуженное клеймо в виде штампа в паспортах. Но ведь это время диктовало спасать страну. И даже если такой ценой – мы подчинились с готовностью и не жалеем об этом.

 

Наверх