Родилась я в декабре 1930 года. В то время семья моих родителей – Ольги и Ивана Регонен – жила в деревне Агалатово под Ленинградом. Кроме меня, у них было еще две дочери постарше – Хильда и Эльвира. А через 4 года после меня родилась еще одна сестричка – Оля. Позже мы перебрались в другую деревню под названием Рапполово. Мама хозяйничала в нашем большом доме, воспитывала дочерей, а папа работал. Там и застала нас война.

Воспоминания о годах военных лишений, особенно о блокаде, настолько тяжелые, что моя память стерла многое, чтобы оставались силы жить дальше. Но всего, конечно, не забудешь.

Тяжелее всех перенесли блокадный голод в нашей семье я и Оленька, так как мы были младше и слабее других. Мама и старшая сестра Хильда вместе с другими женщинами рыли окопы. Их скудный паек и не давал нам умереть. Мы со средней сестрой Элей ломали ветки, чтобы сдать хвою и выручить немного денег на продукты. Хвоя куда только не использовалась, даже в муку добавляли. Деревенские жители, мы не так страдали от холода, как заключенные в кольцо блокады ленинградцы, которые умирали в огромном городе. Ведь у нас все же были запасы дров. Но голод – убийца для всех.

В первых же боях, когда было прорвано это кольцо смерти, погиб наш папа. А нас, семью ингерманландцев, вместе с представителями других «враждебных» национальностей, погрузили в открытые грузовики и отправили по Ладоге куда подальше…

Прощай, сестричка…

Я помню, как мы ехали по залитому водой льду. Впереди и сзади машины, набитые людьми, то и дело проваливались под лед. Поэтому водители не садились в кабину, а рулили, стоя на подножке, чтобы успеть вовремя спрыгнуть. А пассажиры ничего поделать не могли. Когда такое происходило рядом с нашей машиной, мама набрасывала нам на головы одеяло, чтобы мы не видели и не так боялись. Но этот кошмар запомнился на всю жизнь…

А потом – холодные эшелоны и нескончаемый путь через СССР, под Омск. Прямо в поезде мы с Олей слегли от дистрофии, и на станции Корниловка нас положили в больницу, а маму со старшими сестрами увезли еще за 15 км, в какой-то колхоз. Там жили выселенные немцы, они очень помогали нашей семье – делились продуктами и всем необходимым. Месяц пролежали мы с сестричкой на одной больничной койке вдвоем, а потом ее не стало. Когда меня выписали, за мной пришла Эля. И весь путь до колхоза она тащила меня на себе. До сих пор помню, как она приговаривала по дороге: «Как вот брошу сейчас!» Шутила, конечно, но как же ей было тяжело!

Мама с Хильдой пошли прощаться с Оленькой, но в сарае, битком набитом мертвецами, найти ее не было никакой возможности.

После больницы я еще 2 года не могла ходить, мама с сестрами работали и выхаживали меня.

А потом мы перебрались в Омск и стали дожидаться, когда с Оби сойдет лед, и за нами придет пароход. Его долго не было, мы жили в холодном картофелехранилище, где было много других людей разных национальностей, и ждали, ждали…

А дома ждал «101-й км»

Пароход, наконец, пришел, нас погрузили и увезли еще дальше – к Салехарду, в поселок Аксарка. Там было настолько холодно, что вообще ничего не росло. Вечная мерзлота. В 1946 году Хильда уехала под Ленинград. И так уж счастливо сложилось, что она вышла замуж и смогла прописаться в ставшем недоступным для нас городе. Через год отправились на родину и мы втроем. Только в нашем Рапполово нас никто не ждал, а в отчий дом нельзя и сунуться было. Вместо радушного приема у нас забрали паспорта, чтобы вернуть их с отметкой «101-й км», за которым надо было оказаться через 24 часа. Но мы так хотели пожить среди своих в родной деревне, что нас целое лето прятала на чердаке мамина подружка. Пока были грибы-ягоды, ими и кормились.

А к осени мы завербовались в Новокуйбышев, позже – в Башкирию. Там работали все вместе на строительстве железной дороги и жили в бараках.

Открытое сердце Карелии

В Питкяранту я приехала в августе 1950-го. Мне шел двадцатый год. Очень многие ингерманландцы, высланные после войны из Ленинграда и области, стремились в Карелию, потому что здесь нас принимали с открытым сердцем. Устраивали на работу, помогали с жильем. И те, кто уже жил здесь, спешили в письмах рассказать об этом остальным, выселенным на край земли.

Вот и мы получили такое письмо. Я поехала в Питкяранту, а Эльвира очень хотела жить в Ленинграде, поэтому устроилась в один из леспромхозов в пригороде. Мама успела пожить со мной в Карелии, а потом до своих 87 лет жила в Ленинграде с Элей, которая добилась своего и получила питерскую прописку.

«Вот и любовь моя!»

И надо же такому случиться, что именно в Питкяранте я сразу встретила свою судьбу – будущего мужа! Ходила устраиваться на работу на целлюлозно-бумажный завод, возвращаюсь в женское общежитие вся расстроенная: место нашлось только в лесном цехе, а мне так хотелось поработать, наконец, не на улице! Хватило тягот и холода в прежние годы. Иду мрачнее тучи. А на окошке мужского общежития сидит веселый такой парень. Увидел меня и как закричит: «Вот и любовь моя идет!» Все, что я тогда могла сделать, это бросить в его сторону: «Дурак!»

Так произошло мое знакомство с Владимиром Устиновичем, вместе с которым мы прожили долгих и счастливых 46 лет.

Память выбирает победу

Но это – совсем другая история. А страшные годы войны и особенно разрушительные для жизни и рассудка тяготы блокады разум отказывается вспоминать, сопротивляется. Я даже не помню каких-то особых чувств, когда мы узнали, что кольцо блокады прорвано – настолько мы к тому времени уже были измучены.

Зато всю жизнь помню известие о победе наших войск над германскими в 1945 году – как бежали по улицам люди, как обнимали и целовали всех встречных, как плакали и смеялись от счастья. И как все мы искренне верили в то, что больше никогда не будет войны! Не должно такое повторяться

Наверх